Вернуться ...
Людовик XI
(по Филиппу де Комину)
Коммин (Комин) Филипп де - (1447–1511) – фр. гос. деятель, историк. Происходил из знатного фламандского семейства ван ден Клитов. В юности попал ко двору бургундского герцога Филиппа III Доброго, стал приближенным графа Шароле (с 1467 г. – герцог Бургундии Карл Смелый). В 1467 г. был посвящен в рыцари, получил высокую придворную должность камергера. Повсюду сопровождал Карла Смелого и выполнял его дипломатич. поручения. В 1468 г. во время встречи в Перонне Карла Смелого с фр. королем Людовиком XI познакомился с последним и в 1472 г. перешел на его сторону, став личным советником. Принимал участие в переговорах 1473–1476 гг. между Людовиком и Карлом Смелым; с целью создания союза против папы Сикста IV был послан в Италию (до 1478 г.). После смерти Людовика XI арестован (1487) за участие в оппозиционной лиге принцев, просидел 5 месяцев в железной клетке в донжоне Лошского замка. В марте 1489 г. удалился в одно из своих поместий без права выезда. Вновь был приглашен ко двору, но уже Карла VIII, в 1490 г., включен в свиту короля, сопровождавшую Карла в Италию. Участвовал в дипломатич. подготовке ит. войн 1494–1559 гг. В 1495 г. был послом в Венеции, сопровождал Людовика XII в Геную (1507). Во время ссылки начал работу над «Мемуарами» (1489–1498). Воспоминания Коммина делятся на 2 части: первая, большая, охватывает время правления Карла Смелого и Людовика XI и состоит из 6 книг; вторая (из двух книг) посвящена ит. походу Карла VIII.

познакомился с ним и стал ему служить, когда он был в расцвете сил и на вершине преуспеяния, но я никогда не видел его беспечным и беззаботным. Из всех удовольствий он предпочитал ловлю зверей и соколиную охоту, в зависимости от сезона, и самую большую радость доставляли ему собаки. Женщинами он в то время, когда я был при нем, не интересовался, ибо, когда я прибыл к нему, у него умер сын, по которому он сильно скорбел, и он в моем присутствии дал обет Богу не прикасаться ни к одной женщине, кроме королевы, своей жены...

Охота, правда, доставляла ему наряду с удовольствиями и много хлопот, поскольку требовала немалых усилий. Вставал он рано утром, весь день в любую погоду преследовал оленей и иногда заезжал очень далеко. А поэтому возвращался обычно усталым и почти всегда разгневанным на кого-нибудь: ведь это занятие такое, что не всегда добиваются желанного. Однако, по общему мнению, король был самым искусным охотником своего времени.

Его охота, бывали, продолжалась непрерывно по несколько дней, и он останавливался в деревнях, пока не поступали новости о военных действиях, ибо почти каждое лето между ним и герцогом Карлом что-нибудь происходило, а на зиму они заключали перемирие. <...>

Таким образом, удовольствие он получал лишь кратковременное и сопряженное, как я сказал, с большими грудами для него. Когда он отдыхал, его ум продолжал работать, ибо у него были дела в стольких местах, что даже удивительно; ведь он любил вмешиваться в дела своих соседей, как в свои собственные, приставляя к соседним государям своих людей и разделяя тем самым с ними власть. Когда он вел войну, то мечтал о мире или перемирии, но когда добивался мира или перемирия то тяготился ими. Он вникал во множество мельчайших дел своего королевства, без которых спокойно мог бы обойтись, но такова уж была его натура, и он так и жил, А память его была столь велика, что он помнил все и знал всех и во всех окружавших его странах. Поистине он создан был управлять скорее миром, нежели королевством. <...>

...Он вел отнюдь не праздную, бездумную и беззаботную жизнь. Можно ли назвать такую пору, когда он жил в радостях и удовольствиях? Я уверен в том, что с детства и вплоть до самой смерти он знал одни лишь труды и заботы, как уверен и в том, что если пересчитать все счастливые дни его жизни, когда он получал больше радостей и удовольствий, нежели забот и трудов, то их окажется очень мало, думаю, что на 20 дней, полных забот и трудов, придется только один день спокойный и счастливый. А прожил он около 61 года, хотя всегда считал, что не проживет более 60 лет, говоря, что с давних пор - некоторые уточняют, что со времен Карла Великого, короли Франции не жили дольше. Но король, наш господин, прожил значительную часть своего 61-го года. <...>

Это правда, что король, наш повелитель, создал жуткие места заключения в виде железных клеток и деревянных, обитых снаружи и изнутри железным листом, шириной около восьми футов, а высотой - футом больше роста человека, и со страшными замками. Первым их изобрел епископ Верденский. и он же был посажен в первую из них, как только она была построена, где и пролежал 14 лет. Многие впоследствии проклинали епископа, в том числе и я, когда испытал, что это такое, проведя в заключении при нынешнем короле восемь месяцев.

А еще король ввел страшные ножные кандалы, сделанные немцами очень тяжелые и изнуряющие: на каждую ногу надевалось кольцо вроде ошейника, с трудом открывающееся, а к нему массивная и тяжелая цепь, на конце которой было железное ядро жуткого веса. И называли их "королевскими дочками". Я видел много знатных узников с ними на ногах; впоследствии они, к своей великой чести и радости, вышли из заключения и получили от короля большие блага. <...>

Король к концу дней своих приказал со всех сторон окружить свой дом в Плесси-ле-Тур большой железной оградой в виде массивной решетки, а на четырех углах дома поставить четырех железных воробьев, больших, прочных и просторных. Решетка была установлена напротив стены со стороны замка, а с другой стороны - у крепостного рва, одетого камнем; в стену же были вделаны часто посаженные железные броши, каждая с тремя или четырьмя остриями. Кроме того, он велел, чтобы при каждом "воробье" было по 10 арбалетчиков, которые лежали бы во рвах и стреляли во всех, кто приблизится до открытия ворот, а в железных "воробьях" прятались бы в случае опасности.

Понятно, что эти укрепления были недостаточно мощны против большого числа людей или армии, но король ведь не этого боялся. Он боялся только того, чтобы какой-нибудь сеньор, или несколько сеньоров, не захватил - то ли силой, то ли путем сговора - замок ночью и не присвоил себе власть, вынудив его, короля, жить на положении умалишенного и не способного к управлению. Открывались ворота и спускался мост в Плесси только с восьми утра, после чего в замок входили служители; капитаны охраны расставляли обычно караул у дверей и назначали дозор из лучников у ворот и во дворе - все как в строго охраняемой пограничной крепости. Входили в замок только через калитку и лишь с ведома короля, не считая мажордома и людей таких хозяйственных служб, которые королю на глаза не показывались.

Можно ли с честью содержать короля в более тесной тюрьме, чем та, в которой он сам себя содержал? Клетки, куда он сажал других, имели по восемь футов вдоль и поперек, а сам он, столь великий король, имел для прогулок маленький двор замка. Но он даже и туда не спускался, а оставался на галерее, из которой выходил только в комнаты; и мессу слушать ходил, минуя двор.

Кто же после этого скажет, что король не страдал, если он так ограждал и оберегал себя, если питал такой страх к своим детям и всем близким родственникам, если ежедневно менял и передвигал с одной должности на другую своих слуг и людей, живших при нем и обязанных ему и почестями, и благами, - ведь никому из них он не осмеливался довериться, обрекая себя на столь необычные узы и заточение. Правда. место его заточения было большим, чем обычная тюрьма, однако и сам он был больше, чем обычный узник.

Могут, пожалуй, возразить, что бывали люди и более мнительные, чем он. Но они жили не в мое время и, может быть, не отличались такой мудростью, и не имели столь добрых подданных; к тому же они, возможно, были жестокими тиранами, тогда как наш король не причинил зла никому, кто его не оскорбил.