Вернуться ...
О завоевании Англии норманнами 1066 г
Август Тьери, 1828г

осле свержения датского ига в 1045 г. в Англию возвратился представитель национальной династии Альфреда Великого, Эдуард Исповедник, укрывавшийся при дворе своего родственника Вильгельма Побочного, герцога Нормандии. Главным виновником его возвращения был любимец народный граф Годвин и его дети, Гарольд и Тости. Они стояли во главе национальной партии, между тем, как с Эдуардом явилось много норманнов, с которыми король сблизился во время изгнания. Потому между Эдуардом и Годвином скоро произошло охлаждение: Годвин смотрел недоверчиво на новое административное иго норманнов, занимавших государственные должности, а норманны ненавидели королевского министра; дело дошло до междоусобия, и Годвин принужден был дать королю заложников в обеспечение своей верности, а Эдуард препроводил их в Нормандию к Вильгельму. В 1053 г. умер Годвин и место его занял сын Гарольд, ставший во главе англосаксонских патриотов. Гарольд был сначала озабочен одним характером своего брата Тости, который возмущал даже соотечественников своей жестокостью; но Гарольд изгнал его во Фландрию и восстановил в стране совершенное спокойствие.

После изгнания Тости (1063 г.) внутренний мир в Англии продолжался уже два года без всяких смут. Нерасположение короля Эдуарда к сыновьям Годвина исчезало по отсутствию поводов к неудовольствиям и по привычке жить между ними. Гарольд, новый глава в этом семействе, любимом народом, воздавал королю искомые им уважение и повиновение. Некоторые из древних преданий говорят, что Эдуард любил его и обходился с ним как с родным сыном; по крайней мере, незаметно было, чтобы он сохранил к нему то робкое зложелательство, которое внушал ему к себе Годвин, а потому королю не было уже надобности задерживать, в видах обеспечения против сына, заложников, взятых им от отца. Эти заложники были вверены подозрительным Эдуардом надзору герцога Нормандии. Около десяти лет они жили вне своей родины, как бы в плену. К концу 1065 г. Гарольд, брат одного и дядя другого заложника, считая наступившее время благоприятным для исходатайствования им освобождения, просил у короля позволить ему ехать с ними, от его имени, и возвратить их из ссылки. При совершенном согласии на освобождение заложников Эдуард был, однако ж, очень озабочен намерением Гарольда лично отправиться в Нормандию. "Не запрещаю тебе, - сказал он ему, - но если ты поедешь, то поступишь против моего согласия, потому что, без сомнения, твое путешествие навлечет какое-нибудь несчастье на тебя и на нашу страну. Я знаю герцога Вильгельма и его коварный ум; он тебя ненавидит и ничего для тебя не сделает иначе, как за большие выгоды для себя. Единственное средство к возвращению от него заложников есть посылка за ними кого нибудь другого, а не тебя".

Отважный и доверчивый сакс не принял этого предостережения: он отправился в путь, как на прогулку, окруженный веселыми спутниками, с соколом на руке и стаей собак перед собой. Он отплыл из одной пристани области Суссекской. Неблагоприятный ветер отбросил два его корабля к устьям р. Соммы на землю Гюи, графа Понтиё. В этой приморской стране, как и во многих других, существовал в древние века обычай, по которому всякий чужестранец, брошенный на берег бурей, не только не находил человеколюбивой помощи, но подвергался плену и требованию выкупа. Гарольд и его товарищи испытали на себе этот жестокий обычай: отняв все лучшее из их имущества, Гюи заключил путешественников в свою крепость Бельрам, ныне Борен, близ Монтрёля.

Желая избавиться от тоски долговременного заключения, сакс объявил себя посланным с извещением от короля английского к герцогу Нормандии и просил Вильгельма высвободить его из плена, чтобы он мог явиться к нему по назначению. Вильгельм, не колеблясь, с угрозой потребовал от своего соседа освобождения пленника, даже не упоминая о выкупе. Граф Понтиё был глух к угрозам и уступил своих заключенных за большую сумму денег и хорошую землю по речке Оме. Гарольд прибыл в Руан, и, таким образом, в руках герцога Нормандии очутился сын величайшего врага норманнов, один из предводителей народного союза, изгнавшего из Англии друзей и родственников Вильгельма, его представителей в домогательстве на английское королевство. Герцог Вильгельм принял саксонского предводителя с большим почетом и с видом искреннего дружелюбия; он сказал, что одной Гарольдовой просьбы достаточно для совершенного освобождения обоих заложников и что они могут отправиться с ним немедленно, но ему, как вежливому гостю, не следует так торопиться, а должно посвятить хотя несколько дней на то, чтобы полюбоваться городами и праздниками Нормандии. Гарольд разгуливал из города в город, из замка в замок и с молодыми своими спутниками принимал участие в военных играх. Герцог пожаловал их рыцарями, то есть членами высшего норманнского военного сословия. Богатые люди, посвящавшие себя оружию, вводились в это братство одним из заслуженных в нем товарищей и торжественно принимали от него меч, перевязь с серебряными бляхами и копье, украшенное значком. Саксонские воины получали от своего восприемника в рыцарство прекрасное оружие и весьма ценных лошадей. Потом Вильгельм предложил своим гостям для испытания данных им новых шпор сопутствовать ему в военной экспедиции против бретонских соседей. Со времени договора в Сен-Клере на Эпте (912 г.), каждый из герцогов Нормандии пытался осуществить мнимое право господства над Бретанью, уступленное Ролле Карлом Простым. Отсюда постоянные войны и народная вражда между обеими странами, отделяемыми одна от другой маленькой речкой Коэноной.

Гарольд и его товарищи, по тщеславию желавшие приобрести между норманнами славу людей храбрых, отличались в схватке с бретонцами на пользу своего гостеприимного хозяина, не думая о том, что придет время, когда и они сами и их отчизна поплатятся за эти подвиги. Сын Годвина, сильный и ловкий, спас многих норманнов, погибавших в сыпучих и подвижных песках при переправе через Коэнону. И он, и Вильгельм во все время войны имели один общий шатер и общий стол. На обратном пути они скакали друг возле друга, сокращая время дружескими разговорами, и Вильгельм однажды свел речь на воспоминания о своих юношеских связях с английским королем. "Когда Эдуард и я, - сказал он саксу, - жили, как два брата, под одной кровлей, он обещал мне, если когда-нибудь сделается королем Англии, назначит меня наследником своей короны. Гарольд, желал бы я, чтобы ты содействовал к исполнению этого обещания, и будь уверен, что если твоей помощью я получу королевство, то чего бы ты от меня ни попросил, все тебе дам". Гарольд, до крайности удивленный таким нежданным открытием, не мог отвечать иначе, как неопре-деленными выражениями одобрения, а Вильгельм продолжал: "Так как ты соглашаешься мне служить, то обяжись укрепить Дувр, вырой там колодезь для ключевой воды и сдай это укрепление моим людям. Доверь мне твою сестру: я выдам ее замуж за одного из моих баронов; а сам ты женись на моей дочери, Аделизе. Сверх того, оставь мне порукой в выполнении твоего обещания одного из двух просимых тобой заложников: он останется пока у меня, а я возвращу его тебе в Англии, когда приеду туда королем". При этих словах Гарольд почувствовал всю грозящую ему опасность, которой он невольно подверг и двух молодых своих родственников. Чтобы выйти из своего затруднительного положения, он голословно согласился на все требования норманна; итак, предводитель, два раза принимавшийся за оружие, чтобы изгнать чужестранцев из своей отчизны, обещал передать такому же чужестранцу главнейшую крепость той же отчизны. Полагая найти во лжи спасение и покой, он предоставил себе нарушить впоследствии это постыдное обязательство. Вильгельм более не настаивал, но дал этот покой саксу ненадолго.

По прибытии в замок Байё герцог Вильгельм созвал свой двор и великий совет высоких баронов Нормандии. Старинные предания говорят, что накануне дня, назначенного для собрания, Вильгельм велел взять из городских и окрестных церквей все хранившиеся в них мощи. Части мощей и целые тела святых, вынутые из рак, были, по его приказанию, положены в просторное вместилище, вроде чана, накрыты богатейшей золотой парчой и поставлены в зале совета. Герцог сел на свой трон, имея на голове корону, а в руке обнаженный меч: его окружила норманнская знать, в числе которой был и сакс Гарольд. Принесли два небольших останка и положили их на золотую парчу, покрывавшую всю кадь, наполненную мощами. "Гарольд, - сказал тогда Вильгельм, - приглашаю тебя в кругу этого благородного собрания подтвердить клятвой данные тобой мне обещания, а именно: помочь мне получить в наследство после смерти короля Эдуарда королевство Англию, жениться на дочери моей Аделизе и прислать ко мне твою сестру для выдачи в замужество за одного из моих". Англосакс, опять застигнутый врасплох и не смея отречься от прежних своих слов, подошел к мощам, простер на них руку и поклялся выполнить, по силе и возможности, свои условия с герцогом, если только будет жив и Бог ему в том поможет. Все собрание повторило: "Помоги ему. Боже!" Вильгельм дал знак: подняли золотую парчу и открылись мощи святых, наполнявшие чан до самых его краев. Над ними-то произнес клятву сын Годвина, не подозревавший такой святыни под парчовым покровом. Заметили, что при виде открытых мощей Гарольд затрепетал и изменился в лице, устрашенный произнесением священнейшей клятвы. Несколько времени спустя он уехал вместе со своим племянником, оставив, вопреки своему желанию, во власти норманнского герцога младшего своего брата, Ульфнота. Вильгельм проводил его до взморья, опять одарил его на расставанье, радуясь, что вырвал у англосакса, наиболее способного противодействовать норманнским замыслам, торжественное обещание, скрепленное страшнейшей клятвой, содействовать и служить норманну.

Когда Гарольд, прибыв в Англию, явился к королю Эдуарду и рассказал ему все происшедшее между ним и герцогом Нормандии, король задумался и потом сказал: "Не предупреждал ли я тебя, что знаю Вильгельма и что твое путешествие навлечет большие несчастья и на тебя и на наш народ? Дай Бог, чтобы несчастья случились не при моей жизни". Эти печальные слова как будто высказывают, что действительно, в дни молодости и неопытности, Эдуард безрассудно обещал иностранцу королевство, ему самому не принадлежащее. Неизвестно, поддержал ли он, по вступлении своем на престол, каким-либо намеком властолюбивые замыслы Вильгельма; но если и не было об этом речи, то постоянная дружба к норманну заменяла последнему положительные уверения и обнадеживала в добром расположении короля к его видам.

Какие бы ни были прежде тайные переговоры нормандского герцога с римским двором, но с этого времени они получают прочное основание и определенное направление. Клятва, произнесенная над мощами, как бы ни была нелепа эта клятва, в случае ее нарушения, требовала мщения церкви, и в подобных обстоятельствах, согласно понятиям века, церковь карала законно. По предчувствию ли бедствий, которыми угрожал Англии гнев духовной власти с алчностью норманнов, или по неопределенным впечатлениям суеверного ужаса, английским народом овладело уныние. Ходили странные слухи; пугались и страшились, не имея действительных поводов к страху; разыскивали предсказания, будто бы сохранившиеся от святых прежних времен. Один пророчил такие бедствия, каких не испытывали саксы со времен своего отбытия с берегов Эльбы; другой предсказывал вторжение народа неведомого языка и рабство англов под властителями, идущими из-за моря. Все подобные слухи, которым прежде не верили, а также и вновь изобретаемые вести начали слушать жадно и ожидали совершения какого-то неизбежного несчастья.

Здоровье короля Эдуарда, слабого по природе и кажется начинавшего принимать большее участие в судьбах своего народа, начало после этих событий заметно упадать. Он не мог утаить от самого себя, что привязанность его к иностранцам была единственною причиною гибели, ожидающей Англию; он упал духом еще более, нежели народ. Чтобы заглушить свои печальные мысли, а может быть и угрызения совести, он предался вполне подробнейшему выполнению церковных обрядов, роздал много вкладов по монастырям, и последний час застиг его среди такой праздной и скучной жизни. На смертном одре он беспрестанно предавался мрачным предчувствиям; его посещали страшные видения и в болезном бреду грозящие библейские сказания невольно и беспорядочно приходили ему на память: "Господь натянул свой лук, - говорит он, - Господь извлек свой меч и потрясает им как воитель; пламенем и железом разразится гнев Господень". Слова эти леденили ужасом приближенных, окружавших постель короля; а Стиганд, архиепископ Канторберийский, не удержался и со смехом укорял людей, трепетавших от бреда больного старика.

Как ни был слаб умом старик Эдуард, ему однако ж достало духа объявить перед смертью знатнейшим лицам, советовавшимся с ним о выборе ему преемника, что, по его мнению, преимущественно перед всеми достоин царствовать Гарольд, сын Годвина. Назвав в этот час Гарольда, умирающий король стал выше своих прежних предупреждений и даже выше связей кровного родства: в Англии был в то время внук Эдмунда Железный Бок, рожденный в Венгрии, куда укрылся его отец во время датских гонений. Молодой этот человек по имени Эдгар не имел ни дарований, ни достаточной известности и едва говорил по-саксонски, потому что провел молодость в чужой стране. Подобный наследник не мог соперничать с Гарольдом, храбрым, богатым, разрушителем чужестранного владычества. Гарольд был человек, наиболее способный противостать опасностям, откуда бы они ни угрожали стране. Если бы даже умиравший король не указал на него прочим вождям, то и в таком случае общий голос назвал бы его королем. Он был выбран на другой день после похорон Эдуарда и коронован архиепископом Стигандом, которого римская церковь не признавала в этом сане. Внук пастуха Ульфнота, с самого вступления своего на престол, показал себя справедливым, мудрым, доступным, деятельным на пользу страны и, говорит древний историк, не щадившим себя ни в каких трудах ни на земле, ни на море.

Много ему предстояло забот и трудов, чтобы пересилить выказывавшееся с разных сторон всеобщее уныние. Явление кометы, видимой в Англии в течение целого месяца, произвело на умы чрезвычайное впечатление ужаса и удивления. Народ сходился на улицах и площадях городов и селений, чтобы рассматривать это чудо, в котором видели подтверждение общих предчувствий. Монах из Мальмесбюри, занимавшийся астрономией, сочинил род поэтического воззвания к новой комете, в котором между прочим сказано: "Наконец ты опять появилась, ты, которая заставишь плакать стольких матерей! Много лет не видал я твоего блеска; но теперь, предвещая разорение моей отчизны, ты мне кажешься более грозной".

Начало нового царствования обозначилось совершенным возвращением к народным обычаям, пренебреженным в предшествовавшее царствование. В хартиях короля Гарольда старинная саксонская подпись имени заменила норманнские привесные печати. Однако ж, при всех преобразованиях, король не отрешил от должности и не удалил из Англии тех норманнов, которые были там оставлены, вопреки закону, по снисхождению к ним короля Эдуарда. Эти чужестранцы продолжали пользоваться всеми гражданскими правами; но мало благодарные за великодушие Гарольда они пустились работать, как внутри, так и вне Англии, для норманнского герцога. Они послали к Вильгельму с известием о смерти Эдуарда и выборе в короли Годвинова сына.

Герцог Нормандии узнал эту новость в своем парке близ Руана. Он держал в руках лук и пробовал на нем новые стрелы, когда пришло к нему важное известие. Вдруг он задумался, отдал лук одному из приближенных и, переправясь через Сену, вошел в свой руанский дворец. Он начал ходить вдоль и поперек по большой зале, то садился, то вставал, переменил место и положение, и никак не мог успокоиться. Никто не смел к нему подойти: все стояли поодаль и посматривали в молчании. Тогда вошел один из военачальников, ближайший доверенный герцога. К нему обратились прочие, спрашивая о причине тревожного состояния, в котором они видели Вильгельма. "Ничего не знаю наверно, - отвечал он, - но скоро узнаем все". Потом, подойдя один к Вильгельму, он сказал: "Государь, к чему скрывать от нас известие? Какая от того вам польза? По всему городу ходит слух, что английский король умер, что Гарольд овладел престолом, солгав вам против своей присяги".- "Это правда, - отвечал герцог, - меня огорчают смерть Эдуарда и обида, нанесенная мне Гарольдом".- "Так что же, государь, - продолжал придворный, - не огорчайтесь делом, поправим: нет средств против смерти короля Эдуарда, так есть средство против Гарольдовой обиды. На вашей стороне право, у вас добрые рыцари: начинайте отважней. Дело, хорошо предпринятое, вполовину сделано"...

В это время к Гарольду, сыну Годвинову, спокойно правившему Англией, из южных областей прибыл посланник из Нормандии с такими словами: "Вильгельм, герцог норманнов, припоминает тебе клятву, которой ты ему поклялся своими устами и своей рукой, над истинными и святыми мощами",- "Правда, -отвечал саксонский король, - я поклялся так Вильгельму, но сделал это под влиянием насилия. Я обещал то, что мне не принадлежало и чего я никак не мог исполнить: королевская власть не есть моя собственность, и я не могу сложить ее с себя без согласия моей страны; точно так же, без согласия страны, не могу взять в супруги женщину иностранку. А что до моей сестры, требуемой герцогом в замужество за одного из своих баронов, то она в этом году умерла: хочет ли он, чтобы я послал ему ее тело?" Норманнский посланник возвратился с этим ответом, и Вильгельм через вторичного посла возразил укоризнами мягкими и умеренными, прося короля, если уже он не хочет выполнить всех клятвенных условий, то, по крайней мере, чтобы он выполнил хотя одно обещание и принял в супруги молодую девушку, на которой хотел жениться. Гарольд опять отвечал, что не сделает и того, а в доказательство вступил в брак с женщиной саксонской, сестрой Эдвина и Моркара. После этого были произнесены последние слова разрыва: Вильгельм поклялся, что в том же году придет требовать весь долг и будет преследовать клятвопреступника даже в тех местах, которые его враг признает самой верной и твердой опорой своим ногам.

Насколько было возможно распространение гласности в XI в., герцог Нормандии огласил то, что он называл чрезвычайной недобросовестностью сакса. Всеобщее влияние суеверия не дало возможности и беспристрастным свидетелям этого спора понять не укоризненность самостоятельных, патриотических действий Годвинова сына и его искреннее уважение к правам народа, выбравшего его в короли. Мнение большинства на материке было в пользу Вильгельма против Гарольда, то есть за человека, употребившего святыню как ловушку и обвинявшего в предательстве того, который не хотел поступить предательски. С принесением в Италию дьяконом из Лизиё известия о мнимом преступлении Гарольда и всего английского народа, переговоры, начатые еще прежде с римской церковью Робертом Жюмьежским и монахом Ланфранком, продолжались с большей деятельностью. Герцог Нормандии начал перед папским двором против своего соперника тяжбу за святотатство. Он просил, чтобы Англия была осуждена церковью и объявлена собственностью первого, кто ее займет, по одобрению папы. Основанием его жалобы были три главных обвинения: умерщвление молодого Альфреда и норманнов, его спутников, изгнание архиепископа Роберта с кафедры канторберийской и клятвопреступление короля Гарольда; сверх того, он признавал за собой неоспоримые права на королевство, как по родству с королем Эдуардом, так и по тем намерениям, которые, говорил герцог, покойный король заявлял перед смертью. Вильгельм разыгрывал лицо истца, ожидающего правосудия, с тем, чтобы суд выслушал и его противника. Но напрасно повещали Гарольда о защите себя перед римским двором: он не согласился признать себя подсудимым этому двору и даже не отправил туда посла, считая унизительным подчинить иностранцам независимость своей короны и, по здравому смыслу, не доверяя беспристрастию судей, к которым обратился его неприятель.

Консисторией святого Иоанна Латеранского управлял тогда человек, знаменитейший между всеми деятелями средних веков: то был Гильдебранд, монах клюнийский, возведенный папой Николаем II в достоинство архидиакона римской церкви. Господствовав несколько лет именем этого папы, Гильдебранд настолько усилился, что мог направить избрание, по своему усмотрению, преемника Николаю II на Александра II и поддержать нового папу, когда он не был одобрен императорским двором. Все стремления этого человека, одаренного неутомимой деятельностью, обратились к изменению духовной власти римского престола на всемирную монархию над христианскими государствами. Это направление, начавшееся с IX в. подчинением многих городов Средней Италии папской власти, продолжалось и в двух последующих столетиях. Все города Кампании, непосредственным митрополитом которых был первосвященник Рима, перешли добровольно или по насилию под его правительственную власть, и, по странной случайности, в первой по-ловине XI в. норманнские рыцари, покинувшие родную страну, водили под знаменем святого Петра римские ополчения на эти завоевания. В то же время другие норманны, из авантюристов и богомольцев, нанялись в службу к мелким владельцам Южной Италии; потом, как некогда саксы, нанимавшиеся у бриттов, они нарушили свои обязательства, захватили укрепленные места и утвердили свое владычество над страной. Эта новая сила, положившая конец если не притязаниям, то, по крайней мере, действительному владению Греческой империи над городами Апулии и Калабрии, приходилась, как нельзя лучше, к религиозной нетерпимости Рима и льстила папскому властолюбию надеждой легко приобрести влияние на воинов простодушных и полных уважения к апостольскому престолу. Действительно, многие из этих новых герцогов и графов постепенно признавали себя вассалами князя апостолов и пожелали получить хоругви от римской церкви в знак инвеституры над землями, ими самими завоеванными. Таким образом, церковь пользовалась успехами норманнского оружия для распространения своего господства над Италией и привыкла видеть в норманнах людей, как бы предназначенных сражаться на ее службе или признавать себя ее вассалами в своих завоеваниях.

Таковы были странные отношения, созданные случайностью событий, когда поступили к римскому двору жалобы и просьбы герцога Нормандии. Полный своей любимой мыслью, архидиакон Гильдебранд счел это время благоприятным для попытки над Англией того самого, что удалось в Италии: он употребил все усилия, чтобы заменить духовные рассуждения о недостатке усердия к церкви в английском народе, о симонии епископов и клятвопреступлении короля, настоящими переговорами о завоевании целого государства, на общий страх и для общей выгоды. Несмотря на очевидность этих замыслов, чисто политических, тяжба Вильгельма против Гарольда была рассматриваема в заседании кардиналов, где и происходили рассуждения только о наследственном праве, о святости присяги и уважении, подобающем мощам. Многим из присутствовавших подобные поводы показались недостаточными для одобрения церковью нападения вооруженной рукой на народ христианский; а как архидиакон настаивал, то поднялся ропот, и не соглашавшиеся сказали ему, что позорно дозволять и поощрять убийство; но он этим не смутился, и мнение его восторжествовало.

По силе приговора, произнесенного самим папой, дозволено было герцогу Нормандии Вильгельму вступить в Англию, чтобы привести это королевство в послушание апостольскому престолу и восстановить там навечно сбор деньги святого Петра. Булла, отлучившая от церкви Гарольда и всех его сообщников, была вручена Вильгельмову посланнику, и к этой посылке добавили хоругвь римской церкви и перстень с вложением в нем под дорогим алмазом волоса святого Петра. В этих добавлениях заключались знаки военной и духовной инвеституры; а благословенная хоругвь, освящавшая вторжение в Англию герцога Нормандии, была та самая, которую, в недавние годы, норманны Рауль и Гильом Монтрёльские, во имя церкви, водружали на замках Кампании.

До привоза буллы, хоругви и перстня Вильгельм собрал тайный совет из преданных себе людей для получения от них совета и помощи. В числе их были: двое сводных его братьев: Эвд, епископ Байё, и Роберт, граф Мортенский, Гильом, сын Осберта, сенешаль Нормандии, то есть помощник герцога по гражданскому управлению, и некоторые другие из высших баронов. Все они подали голос за вторжение в Англию и обещали служить Вильгельму лично и имуществом, с готовностью продать или заложить свои наследия. "Но этого еще недостаточно, - прибавили они, - вам надо попросить помощи и совета вообще у обитателей этой страны. Справедливость требует, чтобы платящий на предприятие был призван и для соглашения об уплате". Тогда, говорят летописцы, Вильгельм велел созвать большое собрание людей из всех сословий Нормандии: военных, духовных, торговых и всех наиболее уважаемых и богатых. Он сообщил им о своем предприятии и просил их содействия; потом собрание удалилось, чтобы рассуждать на свободе, вне всякого влияния.

В последовавшем затем совещании мнения до крайности разделялись: одни хотели, чтоб герцогу помогли кораблями, припасами и деньгами; другие отказывали во всякой помощи, говоря, что их долги и без того превышают средства уплаты. Рассуждения не обошлись спокойно: члены собрания сошли со своих мест, разделились на круги; говор и телодвижения становились очень шумны. Посреди этого беспорядка сенешаль Нормандии Гильом, сын Осберта, возвысил голос и сказал: "Зачем вы так спорите? Он ваш сеньор и нуждается в вас; ваше дело самим предложить ему помощь, а не ожидать его просьбы. Если вы его теперь выдадите, а он достигнет своей цели, то - оборони Боже - он вам это припомнит. Покажите же, что вы его любите, и порадейте ему".- "Нет сомнения, кричали не соглашавшиеся, - что он наш сеньор; да разве не довольно с нас платить ему должную подать? Мы не обязаны помогать ему на заморские походы; он для своих войн обременяет нас податями. Не удайся ему новое предприятие, и наша страна совсем разорена". После долгих переговоров и разных возражений, решили, чтобы сын Осберта, знавший средства каждого, говорил герцогу от имени собрания с извинением в ограниченности пожертвований.

Норманны возвратились к герцогу, и сын Осберта говорил так: "Не думаю, чтобы были на свете люди усерднее этих людей. Вы знаете, как они всегда помогали вам своими пожертвованиями, как они несли на себе все наши службы; а вот теперь они хотят сделать еще более прежнего и предлагают служить вам за морем, как и здесь. Идите же вперед, государь, и не щадите никого. Кто доселе вам давал на двух добрых всадников, теперь будет давать на четверых" - "О-о, нет, нет! - вскричали разом пришедшие, - мы не уполномочили вас на такой ответ; мы так не говорили, и этого не будет! Если мы понадобимся ему здесь, то станем служить, как следует; но мы не обязаны помогать ему завоевывать чужую страну. Впрочем, если мы теперь сослужим ему двойную службу, отправясь с ним за море, он обратит это себе в право и обычай на будущее время; он обременит этим обычаем наших детей. Этого не будет!!!" Опять начали собираться кружки по десять, двадцать, тридцать человек; опять многие шумели, и разошлись.

Герцог Вильгельм, удивленный и раздраженный как нельзя более, скрыл однако ж свой гнев и употребил хитрость, которая почти всегда удается лицам могущественным, желающим победить общественные сопротивления. Он призывал к себе отдельно каждого из тех самых людей, которых прежде собрал вдруг. Начав с лиц самых влиятельных и богатых, он просил их оказать ему помощь добровольно и безвозмездно, утверждая, что он вовсе не желает стеснять их впредь, ни злоупотреблять их щедростью против них же, а потому готов дать им письменное в том удостоверение, скрепленное его большой печатью. Никто не имел духа произнести отказа, стоя глаз на глаз с властелином страны. Между тем, обещаемые ими пожертвования немедленно записывались в особый список. Примеру прежде позванных следовали и все остальные. Один подписался на корабли, другой на людей вооруженных, иные обязались идти лично; духовенство дало деньги, купцы - товары, земледельцы - съестные припасы.

Вскоре привезли из Рима освященную хоругвь и буллу, одобрявшую вторжение в Англию. При известии об этом, усердие удвоилось. Каждый понес, что только мог. Матери посылали своих сыновей в войско для приобретения ими царства небесного. Вильгельм объявил свой призыв на войну и в соседних странах; он предлагал большое жалованье и разграбление Англии каждому крепкому человеку, решавшемуся служить ему копьем, мечом или арбалетом. Пришло множество всеми дорогами, изблизи и издали, с севера и юга. Пришли из Мэна и Анжу, из Пуату и Бретани, из Франции и Фландрии, из Аквитании и Бургундии, с Альп и с берегов Рейна. Все пришлецы по ремеслу, все блудные сыны Западной Европы шли без устали к герцогу; иные были рыцари и воинские начальники, другие простые пешеходы и воины, одни просили денежного жалованья, прочие только перевоза и добычи, какая им попадется. Многие хотели земли в Англии, замка, города; наконец, некоторые просили себе в замужество богатых саксонок. Обнаружились все похоти, все страсти человеческой алчности. Вильгельм не отказывал никому, говорит норманнская хроника, и по возможности удовольствовал каждого. Он дал заранее какому-то Реми епископство в Англии - за корабль и двадцать воинов.

Весной и летом во всех гаванях Нормандии всевозможные рабочие строили и снаряжали корабли; кузнецы и оружейники работали копья, мечи и кольчуги, а носильщики беспрестанно сновали взад и вперед, перетаскивая оружие из мастерских на корабли. Покуда производились с величайшей поспешностью все эти приготовления, Вильгельм отправился в Сен-Жер-мен к Филиппу, королю французов, и приветствовал его почтительной речью, какую не всегда соблюдали его предки в отношениях к королям французским: "Вы - мой сеньор, - говорил он, - если вам угодно будет мне пособить, а Бог дарует мне милость получить мое право на Англию, то обещаю поклониться вам ею, как бы получил ее от вас". Филипп собрал своих баронов на совет, без которого не мог решать никаких важных дел, и бароны высказали мнение, что никак не следует помогать Вильгельму в предпринимаемом им завоевании. "Вы знаете, - сказали они королю, - как мало подчиняются вам ныне норманны; будет, еще хуже, когда они завладеют Англией. Сверх того, помощь Вильгельму дорого бы стоила нашей стране; а если предприятие его не удастся, то английский народ останется нашим врагом навсегда". Вильгельм с неудовольствием удалился от короля Филиппа и обратился с такой же просьбой к шурину своему, графу Фландрии; тот также отказал...

Несмотря на все это, сборным местом для кораблей и войска было назначено устье р. Дивы, впадающей в Океан, между Сеной и Орной. Целый месяц дули противные ветры и задерживали там норманнский флот. Потом южный ветер двинул корабли до устья Соммы к Сен-Валери. Там застигла их непогода, и надобно было простоять несколько дней. Корабли бросили якоря, а войска расположились на берегу, под непрестанными проливными дождями.

Во время этой остановки несколько судов, разбитые жестокой бурей, погибли со своими экипажами. Этот случай подал повод к сильному ропоту в войсках, утомленных долгой стоянкой. Целый день праздные воины проводили время под палатками в разговорах, рассуждая друг с другом об опасностях и трудностях предприятия. Еще не было сражений, говорили они, а уже погибло много людей; считали и преувеличивали число трупов, выброшенных морем на берег. Такие слухи уменьшали отважность пришлецов, вначале полных усердия; некоторые из них даже нарушили свои обязательства и удалились. Чтобы не дать усилиться такому расположению, вредному для предприятия, герцог Вильгельм велел тайно хоронить умерших и увеличил отпуск съестных припасов и крепких напитков. Но недостаток деятельности поддерживал уныние; ропот продолжался; воины говорили: "Безрассуден человек, желающий завладеть чужой землей. Богу противны такие замыслы, и Он нас вразумляет, не посылая нам благоприятного ветра".

Вильгельм, несмотря на свои душевные силы и всегдашнее присутствие духа, сам мучился беспокойством и с трудом подавлял собственные опасения. Часто являлся он в церковь местного покровителя, святого Валерия, долго оставался там на молитве, а выходя оттуда, посматривал на петуха, вертевшегося по направлению ветра на церковной колокольне. Если ветер казался с юга, лицо герцога прояснялось; но при повороте петуха на север или на запад, оно опять принимало печальное выражение. По искреннему ли чувству веры или для доставления какого-нибудь развлечения унывающим и малодушным, он велел торжественно поднять из церкви раку святого и крестным ходом пронес мощи по всему лагерю. Войско стало на молитву; начальники пожертвовали богатые вклады; каждый воин, до последнего, внес свою лепту; а в следующую ночь, как будто небесным чудом, подул благоприятный ветер и погода прояснилась. На рассвете 27 сентября (1066 г.) солнце, дотоле затемняемое тучами, явилось в полном блеске. Лагерь немедленно снялся, все работы по нагрузке исполнены были с большим одушевлением и не меньшей быстротой, так что за несколько часов до солнечного заката флот поднял якорь. Четыреста больших парусных кораблей и более тысячи перевозных судов поплыли в море при звуке труб и радостном крике шестидесятитысячного войска.

Корабль, на котором плыл герцог Вильгельм, шел впереди. На верху мачты у него развевалась хоругвь, присланная папой; а на флаге виднелось изображение креста. На разноцветных парусах этого корабля было нарисовано по три льва, представлявших герб Нормандии; передняя часть корабля оканчивалась фигурой ребенка с натянутым луком в руках и стрелой, готовой к спуску. Наконец, большие фонари, поднятые на марсы, как необходимая предосторожность во время ночного плавания, служили для флота маяком, которого должны были держаться прочие суда. Этот корабль, наилучший ходок из всего флота, предшествовал другим кораблям, пока длился день. В ночь он далеко оставил их за собой. Наутро герцог послал одного из моряков на вершину большой мачты, посмотреть, идут ли другие корабли. "Ничего не вижу, кроме воды и неба",- сказал матрос, и потому тотчас бросили якорь. Герцог казался веселым и, желая отстранить от своих спутников заботы и страх, велел подать обильный обед и крепкие, настоянные на пряностях вина. Матрос опять влез на мачту и сказал, что в этот раз видит четыре корабля; в третий раз он закричал: "Вижу целый лес мачт и парусов"...

По несчастной случайности, английские суда, долго крейсировавшие вдоль этих берегов, вошли в гавань за съестными припасами. Войска Вильгельма, не встретив сопротивления, пристали у Певенси, близ Гастингса, 28 сентября 1066 г. Сначала высадились стрелки. Они носили короткую одежду, а волосы их были выбриты. Потом спустились всадники. На них надеты были кольчуги и железные блестящие шлемы почти конической формы; вооружены они были длинными, крепкими копьями и прямыми обоюдоострыми палашами. После них вышли рабочие войска, пионеры, плотники, кузнецы. Они выгрузили на берег по частям три деревянных замка, срубленных и изготовленных заранее. Герцог сошел на землю последний. Как только нога его коснулась берега, он споткнулся и упал вниз лицом. Поднялся говор; раздались голоса: "Храни нас Боже! Дурной знак". Но Вильгельм, вскочив, тотчас сказал: "Что с вами? Чему вы дивитесь? Я обнял эту землю моими руками, и, клянусь Божиим величием, сколько ее ни есть, она ваша". Это быстрое возражение мгновенно уничтожило впечатление дурного предзнаменования. Войско направилось к городу Гастингсу; вблизи этого места устроили лагерь и поставили два деревянных замка, в которые сложили припасы. Отряды, посланные во все окрестности, грабили и жгли дома. Англосаксы бежали из своих жилищ, прятали свое имущество и свой скот и толпами спешили укрываться по церквам и кладбищам в надежде спастись там от врагов, таких же христиан, как они. Но, порываясь на добычу, норманны не обращали внимания на святость мест и не уважали священных убежищ.

Гарольд находился в Йорке. Он был незадолго перед тем ранен и отдыхал от трудов, когда запыхавшийся гонец известил его, что Вильгельм Нормандский высадился и поставил свое знамя на земле англосаксов. Гарольд немедленно пустился к югу со своим победоноснымвойском и на походе объявлял и рассылал повеления всем правителям областей вооружить войска и вести их к Лондону. Западные ополчения пришли вскоре; северные, по дальности расстояния, опоздали. Однако ж можно было ожидать, что в непродолжительном времени все силы страны соберутся вокруг короля англичан. Один из тех норманнов, в пользу которых было допущено изъятие из закона о всеобщем их изгнании и которые теперь стали шпионами и тайными слугами завоевателя, предупредил герцога, чтобы он был наготове, потому что через четыре дня сын Годвина приведет с собой сто тысяч человек. Нетерпеливый Гарольд не выждал четырех дней: он не мог преодолеть желания поскорее вступить в бой с чужестранцами, особенно, когда узнал, что они во всех отношениях разоряют окрестную страну. Надежда защитить от бедствий хотя некоторых из своих соотечественников, может быть, желание попытать против норманнов непредвидимое и внезапное нападение побудили Гарольда спешить к Гастингсу с войском вчетверо слабейшим против сил герцога Нормандии.

Но стан Вильгельма зорко охранялся от нечаянного нападения, и передовые его караулы охватывали большое пространство. Конные отряды, отступая перед неприятелем, известили о приближении короля саксов, который, говорили они, мчится, как бешеный. Видя неудачу намерения внезапно ударить на неприятеля, сакс был вынужден умерить свою запальчивость; он остановился в семи милях от лагеря норманнов и, вдруг изменив план действий, для отражения нападений норманнов устроил окопы и стал их ожидать за рвами и палисадами. Шпионы, говорившие по-французски, были посланы в заморское войско для разведки о силе и диспозиции неприятеля. По возвращении они рассказывали, что в лагере Вильгельма более священников, нежели у англов воинов. Они приняли за священников все те лица в норманнской армии, которые имели бритые бороды и коротко остриженные волосы, тогда как англосаксы, по своему обычаю, носили тогда длинные волосы и бороду. При таком рассказе Гарольд не мог удержаться от улыбки. "Те, которых вы видели в таком значительном числе, - сказал он, - не священники, а храбрые военные люди, готовые показать нам, чего они стоят". Многие из саксонских предводителей советовали королю избегать сражения и отступить на Лондон, опустошив всю между лежащую страну, чтобы переморить голодом чужестранцев. "Чтобы я опустошил страну, которая мне доверена в охранение! Да это было бы предательство, - отвечал Гарольд, - и я скорее должен пытать счастья в бою с малым числом моих людей, с моей храбростью и моим правым делом".

Герцог Нормандии, по совершенно противоположному характеру, во всех обстоятельствах не пренебрегал никакими средствами и ставил выгоду выше личной своей гордости; поэтому он воспользовался неблагоприятным положением своего противника, чтобы возобновить свои требования. Монах по имени Дом Гуга Мегро явился к королю Саксонскому и от лица Вильгельма предложил ему выбрать и выполнить одно из трех следующих предложений: или отказаться от королевства в пользу Нормандского герцога, или принять посредничество папы и положиться на его решение, которому из двух быть королем, или, наконец, решить этот вопрос поединком. Гарольд отвечал строптиво: "Я не отрекусь от королевского титула, не хочу посредничества и папы и не принимаю поединка". Несмотря на эти положительные отказы, Вильгельм опять послал своего норманнского монаха и дал ему наставление в следующих словах: "Ступай, скажи Гарольду, что если он будет верен своему прежнему договору со мной, то я оставлю ему все земли за рекой Гумбером, а брату его Гурту дам всю страну, бывшую в управлении Годвина; если же он станет упорствовать против моих предложений, то скажи ему перед его дружиной, что он лжец и клятвопреступник,что как он, так и все его сообщники отлучены от церкви приговором папы, и булла об этом отлучении у меня в руках".

Дом Гуга Мегро произнес эти слова перед Гарольдом с некоторой торжественностью, и норманнская летопись упоминает, что при словах: "отлучены от церкви", английские предводители переглянулись между собой, как бы при виде большого бедствия. Тогда один из них сказал: "Мы должны сражаться, как бы велика ни была предстоящая нам опасность: дело идет не о том только, чтобы подчиниться новому королю, как бы после смерти нашего короля; нет, дело идет совсем о другом. Герцог Нормандии отдал наши земли своим баронам, своим рыцарям, всем своим воинам и большая часть из них уже поклялась ему в верности за эти земли. Все они захотят своих долей, если их герцог станет нашим королем; он сам должен будет отдать им наши имущества, наших жен, наших дочерей, потому что все им заранее обещано. Они пришли не для того только, чтобы разорить нас, но чтобы разорить также и наше потомство, чтобы отнять у нас землю наших предков; а что станется с нами, куда пойдем мы, когда у нас не будет более отечества?" Англосаксы положили единодушной клятвой не заключать ни мира, ни перемирия, ни договора с пришельцами, и умереть или выгнать норманнов.

На эти бесполезные переговоры был потрачен целый день. Спешный поход Гарольда на юг поставил другие отряды войск в невозможность поспеть в его лагерь. Эдвин и Моркар, оба правителя севера, были еще в Лондоне или на дороге к Лондону; к Гарольду присоединялись только волонтеры, поодиночке и малыми отрядами, поселяне и горожане, наскоро вооруженные, монахи, покидавшие монастыри и спешившие на зов отчизны. В числе этих последних прибыл Леофрерик, аббат большого Петерборугского монастыря, близ Эли, и аббат Гидский, из окрестностей Винчестера. Он привел двенадцать монахов из своего монастыря и двадцать воинов, вооруженных на его счет. Час сражения наступал. Двое младших братьев Гарольда, Гурт и Леофвин, заняли свои места при нем. Гурт хотел убедить старшего брата не участвовать в сражении, а отправиться в Лондон за новыми подкреплениями, пока его приверженцы будут отражать нападения норманнов. "Гарольд, - говорил молодой человек, - ты не можешь отречься от того, что по насилию или добровольно ты не клялся герцогу Вильгельму над мощами святых; зачем же тебе идти в бой, имея на себе преступление клятвы? Для нас, не клявшихся ни в чем, война вполне законна, потому что мы защищаем свою родину. Оставь нас сражаться теперь одних. Если не устоим, ты нам поможешь; если умрем, ты за нас отомстишь". На эти братские советы Гарольд отвечал, что долг запрещает ему уклоняться от сражения, тогда как его соотечественники жертвуют жизнью. Уверенный в себе и в своем праве, он расположил войска к сражению.

На местности которая, с тех пор и доныне называется Местом битвы, ряды англосаксов занимали длинную гряду холмов, укрепленных палисадами и ивовыми плетнями. В ночь 13 октября Вильгельм объявил норманнам, что на другой день будет сражение. Священники и монахи, прибывшие в большом числе вместе с завоевателями в надежде, как и те, на добычу, собрались на пение молебнов, а воины занялись приготовлением к бою своего оружия. Оставшееся им затем время они употребили на исповедь в своих грехах и причащались. В противоположном войске ночь прошла совсем в других занятиях: саксы шумно веселились и пели старинные народные песни, опорожняя, вокруг своих огней рога, полные пива и вина.

Поутру в норманнском лагере епископ Баиёский, брат по матери герцогу Вильгельму, служил обедню и благословлял войска, вооруженный панцирем под своим епископским облачением; потом он сел на великолепного белого коня, взял начальнический жезл и распорядился построением кавалерии. Армия разделилась на три атакующие колонны: в первой были воины из графств Булони и Понтиё, а также большая часть авантюристов, пришедших воевать за плату; во второй были союзники британские, майские и пуатевинские; над третьей колонной, состоявшей из норманнского рыцарства, начальствовал лично сам Вильгельм. Впереди и по флангам этих боевых отрядов шла многочисленными рядами пехота, легковооруженная с длинными деревянными луками и стальными арбалетами; одеты они были в кафтаны на толстой подкладке. Герцог ехал на коне, приведенном ему из Испании богатым норманном, бывшим на богомолье у святого Иакова в Галисии. Он надел себе на шею наиболее уважаемые из тех мощей, над которыми клялся Гарольд; а освященное папой знамя нес при нем молодой человек по имени Тустен ле Блан. Прежде, нежели войска тронулись, Вильгельм сказал им такую речь.

"Старайтесь хорошо сражаться и всех их бейте на смерть. Если победим, все будем богаты. Что добуду я, добудете вы; если завоюю я, завоюете вы; если я возьму землю, она будет ваша. Знайте однако ж, что я пришел сюда не затем только, чтобы взять то, что мне следует, но и для того, чтобы отомстить за весь наш народ этим англосаксам их вероломство, клятвопреступления и измены. Они умертвили датчан, мужчин и женщин, в ночь святого Брикия. Они замучили спутников моего родственника Альфреда и погубили его самого. Пойдем же и, с Божией помощью, накажем их за все сделанные ими злодеяния".

Вскоре войско стало в виду саксонского лагеря, на северо-запад от Гастингса. Сопровождавшие священники и монахи отделились и взошли на соседний холм, чтобы молиться и смотреть на сражение. Норманн Талльефер выскакал впереди войскового строя и запел знаменитую по всей Галлии песню Карла Великого и Роланда. Распевая, он играл своим мечом, высоко его подбрасывав и ловил на лету правой рукой; норманны вторили его припевам иди кричали: "Боже, помоги! Боже, помоги!"

По сближении войска на полет стрелы, стрелки начали пускать стрелы, а арбалетчики - свои четырехгранки (quadrelli), но большая часть этого метательного оружия заседала в высокой ограде саксонских укреплений. Пехотинцы, вооруженные копьями, и кавалерия подошли к укреплениям и пытались ворваться в ворота. Англосаксы, все пешие вокруг своего знамени, водруженного в землю, составляли за своими палисадами сплошной и твердый строй; они встретили нападающих топорами, одним размахом рассекая копья и пробивая железные кольчуги. Норманны не успели ни разрушить палисадов, ни ворваться в укрепления и утомленные бесполезным нападением отступили к колонне Вильгельма. Герцог опять выдвинул своих стрелков и велел им, вместо прицельной стрельбы, стрелять навесно для того, чтобы их метательное оружие, перелетая через укрепления, поражало неприятелей сверху. Тогда многие англосаксы были ранены, и большей частью в лицо. Стрела пронзила Гарольду глаз; но он продолжал начальствовать и сражаться. Возобновилось нападение пеших и конных норманнов, при криках: "Божия Матерь, помоги! Боже, помоги!" Норманны были опять отбиты и, отступая с одних ворот, попали к крутому оврагу, прикрытому кустарниками и высокой травой: лошади их там оступались, они падали стремглав в овраг, и многие погибли. Мгновенный ужас распространился в заморском войске. Разнесся слух, что герцог убит: началось бегство. Вильгельм бросился на бегущих и грозно пересек им дорогу; он поражал беглецов своим копьем и, сняв шлем, кричал им: "Я здесь, смотрите на меня, я жив, и. Бог поможет, мы победим".

Всадники возвратились к укреплениям, но не могли ни отбить ворот, ни сделать пролома: тогда герцог прибег к хитрости, чтобы выманить англосаксов из их укреплений и расстроить их ряды; он велел тысячному отряду всадников произвести нападение и удариться в бегство. Видя это беспорядочное отступление, саксы потеряли хладнокровие: они бросились в погоню,повесив на шеи свои топоры. В некотором расстоянии другой отряд, нарочно подготовленный, присоединился к мнимым беглецам, которые тотчас повернули лошадей и со всех сторон встретили ударами копий и мечей нестройно бежавших англосаксов, которым тем труднее было обороняться, что они бились огромными топорами, подымая их обеими руками. В это время был сделан пролом в укреплении: туда ворвались всадники и пешие, и пошла рукопашная свалка. Под Вильгельмом убита лошадь; король Гарольди оба его брата пали мертвыми к подножию своего знамени, которое было вырвано и заменено хоругвью, присланной из Рима. Остатки англосакского войска, без вождя и без знамени, продолжали борьбу до ночи, так что в темноте сражающиеся обоих войск узнавали друг друга по языку.

Тогда кончилось это отчаянное сопротивление. Товарищи Гарольда рассеялись и большей частью погибли на дорогах от ран и боевого изнурения. Норманнские всадники преследовали их неотступно и никому не давали пощады. Норманны провели ночь на месте битвы. Поутру, с рассветом дня, Вильгельм выстроил свои войска и велел сделать перекличку всем людям, переплывшим с ним море; выкликали по спискам, составленным перед отплытием из стоянки при Сен-Ва-лери. Значительное их число лежало мертвыми и умирающими вместе с побежденными. Счастливцы, оставшиеся в живых, для первой добычи за победу, обобрали убитых неприятелей. Перебирая трупы, они нашли между ними тринадцать в монашеских одеждах под воинским вооружением; это был аббат Гиды и двенадцать его монахов. Название их монастыря было внесено первым в черную книгу завоевателей.

Матери и жены воинов, пришедших из окрестностей сражаться и умереть при своем короле, собрались отыскивать и хоронить тела своих родных. Тело короля Гарольда оставалось довольно долго на месте битвы; никто не решался просить о выдаче этого трупа. Наконец Гита, вдова Годвина, превозмогая свою горесть, послала к Вильгельму просить дозволения отдать последнюю почесть ее сыну. Норманнские историки говорят, что она предлагала золота на вес его тела. Но герцог жестко отказал, говоря, что человек, солгавший против своей веры и закона, не стоит другой могилы, как в прибрежном песке. Потом, если верить старинным преданиям, он смягчился на просьбы монахов Вальтгамского аббатства, основанного и обогащенного Гарольдом. Два саксонских монаха, Осгод и Айльрик, посланные аббатом Вальтгамским, просили и получили дозволение похоронить в своей церкви останки их благодетеля. Они пошли к громаде обнаженных мертвых тел, тщательно рассматривали их одно за другим и не могли отличить того, которого искали: так был он обезображен. Не надеясь успеть в своих розысках, они обратились к женщине, которую любил Гарольд еще прежде, нежели был выбран королем, и просили ее принять участие в их печальном труде. Имя ее было Эдифь; ее прозвали Красавица Лебединая Шея. Она согласилась идти за монахами на розыск и нашла труп любимого человека.

Все эти события рассказаны летописцами англосаксонского племени с таким унынием и отчаянием, которые трудно передать. Они называют день этой битвы днем горьким, днем смерти, днем, обагренным кровью храбрых. "Англия, что скажу я о тебе, - восклицает историк элийской церкви, - что расскажу я следующим поколениям? Что ты лишилась своего народного короля и подпала власти иностранца, что твои дети бедственно погибли; что твои правители и советники побеждены, ограблены, умерщвлены". Долго спустя после этого бедственного сражения народное суеверие видело следы свежей крови на месте боя; кровавые пятна, говорили, показываются, лишь только дождь смочит землю, на высотах к северо-западу от Гастингса.

Немедленно после своей победы Вильгельм дал обет построить на этом месте монастырь во имя святой Троицы и святого Мартина, покровителя галльских воинов. Исполнение этого обещания не замедлилось, и главный алтарь нового монастыря был воздвигнут на том самом месте, где стояло и было сокрушено знамя короля Гарольда. Окружность внешних стен была назначена по холму, который храбрейшие из англосаксов устлали своими телами, и вся окрестная местность, на которой происходили ужасы битвы, отдана в собственность этому аббатству, названному по-норманнски аббатством Битвы (Abbatia de Bello). Монахи из большого Мармутиёсского монастыря близ Тура прибыли и основались в новом монастыре для моленья по душам всех убитых в сражении.

Говорят, что когда началась закладка строения, архитекторы убедились в невозможности добыть воды на этом месте и пришли к Вильгельму с этим неприятным известием. "Работайте, работайте, - возразил весело завоеватель, - если Бог продлит мне веку, то у монахов Битвы будет больше вина, чем чистой воды в любом христианском монастыре".